Савелий Петрович решил написать Нечто Гениальное. Первым делом он включил компьютер и открыл программу «Блокнот».

Прошло некоторое время.

Никаких гениальных идей в голову Савелия Петровича не приходило, писать было совершенно не о чём, в результате чего поле программы «Блокнот» оставалось катастрофически пустым.Читать далее:

Зима. (35 по Цельсию.)
С неба снег-саван. Процессия.
Танатос вьётся, ржа.
А где-то ловят моржа.

Струйкой пара рисует каждый –
Не однажды и даже не дважды –
Облачки, еле дыша.
А где-то ловят моржа.

Яма – кляксой на бумаге снега.
Вокруг серо, бело и пего.
И память пока свежа…
А где-то поймали моржа…

***
Планета магмою плевалась и дрожала.
А мне-то глупому казалось, что дышала.
Три поселения плевком сгубила,
Потом еще повозмущалась. И остыла.

Взбешенный ветер соскребал с планеты кожу,
Как недоразвитый амбал угрины с рожи.
А мне почудилось, что ветер-хулиганчик
Планету в щечки целовал, неловкий мальчик!

Я объяснить себе не мог таких явлений,
Неоднозначнейших картин и превращений…
Хотя возможно, что к Концу, к Зимовью,
Я –
буду течь
внутри планеты
кровью.

***
Я все ошибки запишу на плёнку.
(Пусть голос дрогнет — это ведь не ложь).
Играет ветер маленьким листёнком,
И я чертовски на него похож.

Мой голос, словно ласковую воду,
В себя всосёт воронка-диктофон.
И эту — то ли басню, то ли оду —
Лишь только он запомнит, только он.

Когда-нибудь заботливая память
Прочтет все то, что записал на «REC»
И скажет мне картавый мой динамик,
Что без ошибок человек – не человек.

***
Знавал я одного человека
С суровым и хмурым лицом.
Он имел седые виски
И четыре морщины на лбу.

Он обычно молчал в разговоре,
Лишь изредка гладил рукой
Затылка короткий волос
И нижнюю губу кусал.

С ним было приятно вот так вот
Сидеть и молчать часами,
Сидеть и думать о разном,
А, может быть, – об одном.

Но однажды его разорвало
От мыслей и чувств, которые
И были причиной морщин.
А, возможно, и цвета висков.

Я подле сидел. И меня
Окатило этой волною,
Я подле сидел. И меня
Очистила эта волна.

И тот человек сказал мне:
«Важнее всего на свете
Не то, где мы были и будем,
А то, где мы есть сейчас».

И я кивнул человеку,
Разумеется, с ним согласившись,
И, возможно, чуть-чуть усмехнувшись,
И от зеркала отойдя…

Где-то в Нигде, в невесомости
Тридцать второго марта,
Мы писали с тобой наши повести, —
Получались игральные карты.

На твоих смущённых коленках
Лежал смутившийся Бродский.
Фигура. Поэт. Нетленка.
Осязаемый, но не плотский.

А колени были – белыми-белыми,
Гладкими-гладкими, как шелка
К ним хотелось губами спелыми
Прикоснуться, хотя б слегка.

Только время неумолимо
Пожирало мои мечты,
Лишь листали, как прежде, мило
Страницы твои персты.

Нет, не смею встать на пути я
У смутившегося и не плотского.
Фигуры. Поэта. Мессии.
Осязаемого Бродского.